ivanoctober

Мой адрес не дом и не улица, мой адрес - СССР


Previous Entry Share Next Entry
ivanoctober

Прочитал, с огромным удовольствием, чего и Вам желаю

Марабини Ж. Повседневная жизнь Берлина при Гитлере























Сегодня у наших читателей появилась возможность оказаться в логове врага. Врага, с которым беспощадно, не жалея себя, сражались наши отцы, деды и прадеды. Этим логовом был Берлин — столица нацистского рейха. Сколько раз бойцы Красной армии мечтали дойти до главного города Германии и поставить точку в войне! Ждать этого момента пришлось несколько лет. Но город — не только проспекты, площади, парки и дома. Это в первую очередь люди. Как жили берлинцы во времена Гитлера? Что принесла им война? Как они встречали советских солдат? На эти вопросы нам поможет ответить Жан Марабини — современный французский писатель, историк, книги которого, посвященные различным событиям XX ст., в течение полувека неизменно находят своего читателя.



*Фрагменты из книги: Марабини Ж. Повседневная жизнь Берлина при Гитлере. — М.: Молодая гвардия, 2003. Тираж: 5000 экз.

Жан МАРАБИНИ

Как имиджмейкер создавал канцлера

Фельдмаршал1 встает из-за стола, и маленький человек в рединготе приносит, как того требует обычай, торжественную присягу: «Я клянусь, с Божьей помощью, служить Германии и вашему превосходительству!» А потом, глядя прямо в глаза президенту рейха, добавляет, отчеканивая слова: «Как я служил вам, когда был солдатом».

Папен2 со скучающим видом достает из жилетного кармана часы; на его взгляд, истинный солдат — это Рем3, а Гитлер таковым только притворяется. Однако Гитлер ему нужен, чтобы разделаться с Ремом. Через несколько секунд бывший австрийский подданный без определенных занятий, сорока трех лет от роду, поспешно произведенный в немцы в Брауншвейге, где абсолютными хозяевами являются нацисты, выигрывает первую в своей жизни крупную баталию.

Фюрер просит разрешения удалиться и спускается по ступеням крыльца, предварительно склонившись перед фельдмаршалом в глубоком поклоне. Он садится в свою первую должностную машину — черный открытый «Мерседес». Это апофеоз бывшего банкетного оратора, которого сейчас приветствуют солдаты рейхсвера. Машина проезжает несколько метров по Вильгельмштрассе и останавливается, потому что улица блокирована толпой, в громких криках выплескивающей свой энтузиазм.

Праздник на троих: рейхсканцлер Гитлер, президент Гинденбург и глава парламента Геринг // TANNENBERG-DENKMAL.COM
Праздник на троих: рейхсканцлер Гитлер, президент Гинденбург и глава парламента Геринг // TANNENBERG-DENKMAL.COM

Новый рейхсканцлер, все еще в рединготе и цилиндре (выдержанных в стиле «не привлекать к себе излишнего внимания», как выразился один наблюдатель из французского посольства), стоя приветствует горожан выброшенной вперед рукой. Люди один за другим неуверенно повторяют этот жест. Многие берлинцы, собравшиеся здесь, все еще считают себя социалистами или либералами и впервые в жизни пытаются воспроизвести гитлеровское приветствие.

Проходит достаточно много времени, прежде чем «Мерседесу» удается преодолеть 100 метров, которые отделяют здание президентской канцелярии от «Кайзерхофа»4. Нацистские главари, бледные от возбуждения или беспокойства, ждут у дверей отеля. Рем наблюдал всю сцену в бинокль. Он прекрасно знал, что если первое лицо в партии потерпит неудачу, то именно ему, Рему, придется смертельно рисковать, вводя в игру свои войска и провоцируя гражданскую войну. Он спешит первым поздравить нового главу правительства. Крики радости перекрывают жужжание кинокамер. Адольф Гитлер наконец толкает входную дверь и входит в вестибюль отеля. Его глаза, как расскажет потом Геббельс, полны слез, он не замечает своих товарищей, не произносит ни слова и поднимается к себе, словно галлюцинирующий, в сопровождении Рема, Геринга и шефа пропаганды Геббельса.

К маленькой группе ближайших сподвижников фюрера присоединяется четвертый персонаж, фотограф Генрих Гофман. Это он вот уже много лет формирует образ «народного трибуна», при котором играет роль своего рода имиджмейкера. Гофман еще и «отец» некой Евы, долгое время разыгрывавшей из себя любовницу фюрера: Адольф должен казаться немецкому народу нормальным человеком, а он никогда не умел вести себя нормально, когда в его объятиях оказывалась хорошенькая девушка.

Гофман найдет для него и вторую Еву, свою молоденькую привлекательную ассистентку с голубыми глазами, двадцатилетнюю Еву Браун, — фотограф сам вызовет ее по телефону вечером того же достопамятного дня. Из пяти человек, собравшихся в комнате, Гофман, пожалуй, доволен больше всех. У него в запасе около сотни клише, которые он до времени держит в тайне. Вот и сейчас он дает советы фюреру, учит его театральным позам, которые должны произвести впечатление на толпы немцев. Гитлер молча его выслушивает, пробует делать те движения и жесты, которые подсказывает ему его «импресарио».

Но прежде всего, говорит Гофман, фюрер должен навсегда отказаться от редингота, носить отныне только военную форму и, при случае, плеть из кожи бегемота. Ну, здесь старик уже явно перегнул палку. Он, Гитлер, обойдется в своем маленьком театре и без Евы Гофман, и тем более без этой самой плети.

Переполох в редакциях

31 января 1933-го. Главная газета нацистов сообщает, что наступил исторический день // NYEST.HU
31 января 1933-го. Главная газета нацистов сообщает, что наступил исторический день // NYEST.HU

Итак, фюрер приносит присягу в понедельник 30 января 1933 года, в 11.17. В 12.30 он все еще совещается с Ремом по поводу многолюдного парада CA, который должен состояться вечером того же дня. Необходимо «разубедить» фон Шлейхера5 в возможности успешной атаки, а фельдмаршалу помешать опомниться. 13 часов. Продавцы газет на Александерплац выкрикивают набранные красным и черным заголовки передовиц, содержащие новость, которая сегодня затмила все остальные: «Гитлер — рейхсканцлер».

Норман Лодж, американский журналист, говорит себе: «Несомненно, крупные столичные газеты подготовили этот специальный выпуск — на всякий случай — заранее». Все разговоры о коммунистическом митинге вдруг, как по волшебству, прекратились. Еще один американец, работающий в радиокомпании Херста, не может сдержать радости. «Красные в 24 часа смотали удочки», — телеграфирует он в Америку. Потом отправляется в кабаре «Улица», в тупичке возле Кудамма, и пьянствует там до вечера.

В агентствах печати царит лихорадочное возбуждение. Нансен, шведский репортер газеты «Дагенс нюхетер», работает в непосредственном контакте с «Берлинер цайтунг», будущей «Фелькишер беобахтер», самой многотиражной газетой нацистского режима. Впрочем, сегодня все берлинские периодические издания побили абсолютный рекорд по быстроте распространения информации. С четырех часов утра, то есть за шесть часов до судьбоносного момента, Геббельс, помощник Гитлера, ответственный за пропаганду и прессу, обходил редакции и «тактично, но настойчиво» убеждал подготовить новость к печати еще до официального назначения нового канцлера.

Многие берлинцы остались дома, чтобы следить за ходом событий по радио. Фрау Липшуц, супруга еврейского банкира, проживающая в богатом квартале Груневальда, отмечает «эмфатический и декламаторский тон» сообщений в средствах массовой информации, но она боится коммунистов больше, чем Гитлера, и потому ощущает себя немецкой националисткой.

Телевидение — это, по словам Гофмана, «абсолютное оружие» — спешно готовит специальные репортажи. Успехи берлинских телевизионщиков будут демонстрироваться в немецком павильоне на Всемирной выставке в Париже в 1937 году. Но и сейчас, 30 января 1933 года, сотни столичных фотографов и кинорепортеров работают не покладая рук.

В «Доме Карла Либкнехта», штаб-квартире Коммунистической партии Германии, царит растерянность. Левая пресса, пережившая за последние несколько часов сокрушительный удар, перепечатывает старую статью о «едином фронте», подписанную Тельманом6.

Через 48 часов газеты партии, оппозиционной по отношению к нацистам, будут закрыты. Для них начинается время подпольного существования. Через десять дней отряды штурмовиков совершат налеты на радиостанции, и с этого момента свободно выражать свое мнение смогут только те, кто не бросает тени на нацистов.

Некоторые социалисты — Лебе, Штранпфер, Зольман и другие — чувствуют надвигающуюся на них опасность. Они собираются 30 января в пригородном ресторанчике, принадлежащем одному из активистов их партии, чтобы поспешно выработать совместный план действий. Другие, безвестные, попытаются «сохранить лицо» — и умрут в переполненных тюрьмах. Тысячи и тысячи людей будут уничтожены отрядами CA.

В синагоге

«Внимание, немцы!». Штурмовики агитируют берлинцев не ходить в магазины, принадлежащие евреям // REDDIT.COM
«Внимание, немцы!». Штурмовики агитируют берлинцев не ходить в магазины, принадлежащие евреям // REDDIT.COM

Многочисленные евреи собираются в своих синагогах. После службы они горячо обсуждают начавшуюся «охоту на коммунистов». «Они атеисты, с ними поступили правильно». — «Рема рано или поздно отстранят от дел, и тогда консервативные правые вновь придут к власти». — «Я не верю, что нацисты возьмут под свой контроль прессу, книжные издательства, кино». — «Да что они вообще смогут сделать без нас: в наших руках банки, коммерция, все», — говорит толстый торговец мужскими сорочками, который только что заключил с Ремом сказочно выгодный контракт на поставку коричневых рубашек и отказал в каком бы то ни было кредите социалистам, хотевшим одеть в «зеленое» свою милицию.

Один из друзей упрекает его: «Ты еще об этом пожалеешь, когда увидишь перед нашей синагогой плотную толпу с красными знаменами. Эти люди ненавидят нас, не могут спокойно смотреть, как мы выходим из своих «Мерседесов» в шубах и складных цилиндрах. Я не удивлюсь, если те, кто сегодня несет плакаты «Мы голодаем», завтра присоединятся к нацистам!».

Здесь, у синагоги, все чувствуют и знают, что совершили ряд ошибок. Однако даже самые неисправимые пессимисты не могут вообразить, что ожидает в ближайшем будущем израильскую общину Берлина. Евреи полагаются — впрочем, без большой веры — на гарантии безопасности, которые Гитлер обещал предоставить «всем» церквам. Какой-то человек с большой бородой размахивает газетой от 5 февраля 1933 года, в которой Адольф Гитлер обращается с просьбой о сотрудничестве к духовным лицам всех вероисповеданий. Непонятно только, можно ли отнести к числу этих «духовных лиц» и раввинов. Раздаются голоса: «С ним (Гитлером) необходимо вступить в переговоры».

В конце концов, разве не было благодарственной службы Te Deum7, во время которой знамена со свастиками склонялись перед католическими священниками? То же самое происходило и в Мариенкирхе (церкви Святой Марии), и в соборе Святой Хедвиги, где католики получили те же гарантии. Не планируется ли в скором времени заключение конкордата8 с Ватиканом? «Несмотря на нашу тревогу и на зверства CA, — вмешивается в разговор некий раввин, — мы не можем не признать, что до сих пор к нашим синагогам относились с уважением».

Несут книги. Сейчас их будут жечь // PAGES.UOREGON.EDU
Несут книги. Сейчас их будут жечь // PAGES.UOREGON.EDU

Черные играют против белых

Итак, возбуждение тех, кто пришел сегодня на стадион, в этот circus maximus9 из светло-серого цемента, построенный по проекту архитектора Вернера Марча, достигает апогея. Наконец появляется первый атлет — в белом трико, с черным немецким орлом на груди. В руке он сжимает факел, зажженный в Олимпии. Полная тишина, толпа затаила дыхание. Марафонец поднимается по ступеням, зажигает гигантский светильник. Гитлер сидит в официальной ложе рядом с Герингом, который втайне жалеет, что не может, как primus inter pares, «первый среди равных», принять участие в этом величайшем празднике. Гитлер поднимается и императорским жестом открывает XI Олимпийские игры.

Шум, исступленный восторг, крики — и тысячи голубей взмывают в удивительно чистое лазурное небо. Кинокамеры Лени Рифеншталь10 поворачиваются, чтобы во всех подробностях запечатлеть апофеоз: начало парада спортивных делегаций, шествующих под звуки своих национальных гимнов. Камеры задерживаются на черных американцах, прежде всего на легкоатлете Джесси Оуэнсе.

Дикими криками, переходящими в овации, зрители встречают французскую делегацию, которую возглавляют дискобол Жюль Ноэль и пловец Жан Тари. Дело в том, что французы приветствуют трибуны олимпийским салютом, выбрасывая вперед вытянутую руку. Этот ритуальный жест политизированные болельщики воспринимают как выражение солидарности нацизму.

Оуэнс, человек-чудо, пробегает стометровку за 10,2 секунды — этот рекорд будет побит только через 20 лет. Красавица Лени может запечатлеть в утонченных образах пластику расы, которую Гитлер считает дегенеративной. Позволят ли себе фюрер или Геббельс сделать ей замечание? Если да, то она им ответит, что эти образы должны показать всему миру, насколько выродились американцы. В данный момент камеры Лени снимают поединок немецких и американских атлетов. «Жаль, что чистокровные немцы не могут противостоять напору космополитических Соединенных Штатов», — говорит Розенберг11 фюреру.

Джесси Оуэнс легко побивает все рекорды. Камера запечатлевает американских спортсменов, эти «черные машины», так убедительно опровергающие тезис о несомненном превосходстве арийских мускулов. Рифеншталь сделает эти кадры ключом к своему фильму «Боги стадиона». Что касается Гитлера, то он встает и уходит, чтобы не пожимать руку негру. Это его первое поражение.

Осень 41-го. Жителям Берлина советуют обходить здание бывшего посольства СССР стороной // MFORUM.CARI.COM.MY
Осень 41-го. Жителям Берлина советуют обходить здание бывшего посольства СССР стороной // MFORUM.CARI.COM.MY

Гитлер боится

Гитлер смотрит на портрет канцлера Бисмарка, словно желая попросить совета у своего великого предшественника. Вайцзеккер12, один из его доверенных сотрудников, в это время отмечает в своем дневнике (для будущих поколений), что рейхсканцлер растерян. «Не нужно ли вам чего-нибудь, мой фюрер?» — «Я боюсь услышать в самое ближайшее время оглушительный татарский смех». — «Это они должны бояться вашего смеха, мой фюрер».

Той же ночью советский посол жалуется своим гостям на то, что «часто не получает приглашения на приемы» и что «его мнением пренебрегают более откровенно, чем мнением любого другого иностранного дипломата в Берлине».

Победа Джесси Оуэнса стала настоящей пощечиной «высшей расе» // ATHSLIFE.COM
Победа Джесси Оуэнса стала настоящей пощечиной «высшей расе» // ATHSLIFE.COM

Пока он ведет эти безответственные разговоры в своем элегантном Курляндском дворце (дом № 7 по Унтер ден Линден), который еще до революции принадлежал Российскому посольству, а потом перешел к Советскому правительству, поверенный в делах Сергей Астахов выходит прогуляться в сторону Кудамма, улицы, никогда прежде не казавшейся ему такой привлекательной, как в эту ночь.

Именно Астахов, стал провозвестником нового поворота в политике, намекнув немецким дипломатам, что товарищ Молотов прекрасно умеет «сочетать политические дискуссии с плодотворным коммерческим обменом». Он же обронил чрезвычайной важности фразу: «Если Германия решится вступить в переговоры с СССР, Москва откажется подписать договор о военном союзе с Великобританией и Францией».

«Братья и сестры...»

Гитлер, по логике вещей, после скандала с Гессом13 должен был бы устремиться на Средний Восток, вступить в смертельную схватку с Британской империей. У него еще было время изменить свои планы. Советовали ли ему его генералы поступить именно так? Они все уже находились на Восточном фронте.

В воскресенье, 22 июня 1941 года, в 3.40 утра, немецкая армия, до тех пор непобедимая, вторглась на территорию СССР. Немцы захватили все мосты на границе; сотни советских самолетов были уничтожены прямо на аэродромах; 100 тысяч советских солдат стали пленниками, целые армии попали в окружение. «Мы закончим войну за четырнадцать дней, быстрее, чем в Польше», — говорит теперь Гальдер14.

Кто-то из русского генерального штаба звонит в приграничные города, уже захваченные врагом, и, слыша немецкую речь, извиняется: «Это ошибка, служащие министерства иностранных дел уверяют нас, что мы связались с Вильгельмштрассе, с Берлином». Очевидно, никто не осмеливается сообщить о случившемся Сталину. Или он уже все знает? Может, он пытается заманить немцев в ловушку? Кто здесь обманщик и кто — обманутый?

Ярко освещенный скорый поезд «Москва—Берлин» следует своим обычным курсом, а навстречу ему уже движутся (на Брест-Литовск) немецкие танки. Русская артиллерия молчит; люди безропотно позволяют себя убивать: они думают, что, по мнению Сталина, происходящее сейчас — это всего лишь недоразумение. Наконец какой-то генерал (этот эпизод известен нам со слов американского журналиста) запрашивает Москву: «Немцы нас обстреливают — что делать?».

Проходит три часа; советское радио, как обычно, в течение пятнадцати минут «передает утреннюю гимнастику». О вторжении «фашистских войск» сообщат только в 12.24, более чем через девять часов после начала войны! И только 3 июля по радио выступит Сталин. Обратившись к своим соотечественникам со словами «Братья и сестры!», он призовет их объединиться против общего врага.

Его призыв услышат. «Молниеносная война», вопреки планам Гитлера, не будет выиграна немцами за 14 дней. Только в конце лета группа армий под командованием фельдмаршала фон Бока — 14 бронетанковых дивизий, восемь механизированных дивизий, 44 пехотные дивизии — подойдет к Смоленску, отстоящему от Москвы на 320 километров.

На севере Ленинград в течение 900 дней будет выдерживать блокаду — пока его не освободит Красная армия. Иногда голодающие жители города будут питаться трупами. Сотрудники СД отреагируют на это известие так: «Мясо русских, должно быть, имеет неплохой вкус».

«Я решил стереть Ленинград с лица земли», — скажет Гитлер 8 октября, через несколько дней после взятия Орла войсками Гудериана15 (3 октября), он объявит по радио: «Сегодня я безоговорочно утверждаю, что наш восточный враг побежден и более никогда не поднимется. Мы заняли часть советской территории, по размерам вдвое превосходящую рейх». Однако немецкие генералы, находящиеся на фронте, сомневаются в том, что победа будет одержана до зимы. Если они и совершили колоссальную ошибку, то осознали ее уже через несколько недель.

В ставке Верховного командования вермахта начинаются разговоры в духе: «Мы об этом предупреждали...» И дело даже не в том, что генерал Блюментрит16, отчитываясь о битве за Минск, будет ссылаться на «высокий моральный дух» советских солдат и говорить, что ни с чем подобным ему еще не приходилось сталкиваться. Гальдер отметит: «Мы основывали свои расчеты на том, что противник располагает 200 дивизиями, но уже сегодня знаем о существовании, по крайней мере, 360 дивизий». Рундштедт17 выскажется еще более резко: «Мы стали жертвами тотальной промывки мозгов, которой занимались и Гитлер, и Сталин. До настоящего времени наши танкисты считали себя непобедимыми, но сейчас они столкнулись с «Т-34», «бронированным ужасом» для наших экипажей».

Русская авиация перешла к активным действиям именно в тот момент, когда немецкий фронт удалился от своих тыловых баз. На юге Украина уже завоевана, но Клейст18 признает: «Никакой настоящей революции здесь не предвидится». Он считает, что эсэсовцы, вводя режим террора, тем самым подталкивают украинцев к сопротивлению, вместо того чтобы сделать их своими союзниками. Фюрер желает любой ценой взять Москву: «Стоит один раз пнуть ногой эту гнилую дверь, и она развалится». Гудериан уже в шестидесяти километрах от Кремля. Сталин поднимается на трибуну заснеженного Мавзолея и наблюдает, как отправляются на фронт только что вышедшие из заводских ворот танки.

Целиком здесь http://www.2000.ua/specproekty_ru/kniga-pamjati/berlin-pri-gitlere.htm




Tags:

  • 1
Завтра займусь прочтением.

От книги создается впечатление, что немцы никогда не верили в победу рейха над СССР.


  • 1
?

Log in

No account? Create an account